говоря, я ожидал всего, но только не того, что он написал мне на том же листе ватмана.
Андрей склонился над столом с карандашом в руке, а Валя, полуобернувшись, стояла у двери. У нее была такая поза, будто ее что-то испугало.
Я перелез через подоконник и под своей запиской увидел две неровные строчки:
«Василий Петрович, оставь свои фокусы. Объявись. А то все-таки несолидно. Мешаешь рабо…»
Он как раз заканчивал последнюю фразу.
Помню, что это меня ужасно раздосадовало. «Фокусы! Несолидно!» Все, что я пережил и перевидел за это утро, – не более как фокусы! Ну хорошо же! Я сейчас покажу, что это за фокусы.
Потом я все-таки взял себя в руки. А я сам поверил бы, если б получил от приятеля записку, что он живет в другом времени?
Несколько мгновений я крутился по комнате между застывшими Валей и Андреем, ища, за что бы взяться. Наконец меня осенило – это же очень просто.
Я уселся за стол рядом с Андреем и просидел неподвижно минут пять.
И они оба меня увидели. Сначала Андрей, затем Валя.
Андрей стоял у стола, чуть вогнувшись. Он дописывал свое послание. Потом тело его стало выпрямляться, а голова – поворачиваться ко мне. Впрочем, еще раньше ко мне медленно скользнули зрачки.
Он выпрямлялся минут пять или шесть, а может быть, даже все десять. За это время на лице его переменилась целая гамма чувств. Удивление, потом испуг – но очень маленький, едва заметный – и, наконец, недоверие.
Все-таки поражает выразительность человеческого лица. Чуть-чуть расширенные глаза – может быть, на сотую долю против обычного, – и вот вам удивление. Прибавьте к этому чуть опущенные уголки рта – и на вашем лице будет испуг. Слегка подожмите губы – и это уже недоверие.
Удивление и испуг сменились у Андрея довольно быстро, но недоверие прочно держалось на его лице. С ним он не расставался минут пятнадцать, стоя возле меня как окаменелый, и у меня от неподвижного сидения заболела спина.
Затем он стал бесконечно медленно поднимать руку.
Он хотел дотронуться до меня, убедиться, что это не мираж.
А Валя просто испугалась. Широко открылся рот, и расширились глаза. Она начала совсем поворачиваться к двери – раньше она стояла вполоборота, – затем приостановилась и опять стала поворачивать голову ко мне. Но на бледном лице ее еще долго оставалось выражение страха.
Мне очень трудно описать, что я чувствовал, когда рука Андрея медленно, почти так же медленно, как двигается по траве тень от верхушки высокого дерева, приближалась к моему плечу.
Вообще он казался мне не совсем живым, и это впечатление как раз усиливалось оттого, что он двигался.
Странно, но это так и было. Медлительность движения как раз подчеркивала всю необычность обстановки. Если бы Андрей и Валя вовсе не двигались, они были бы похожи на манекены или на хорошо выполненные раскрашенные статуи, и это так не поражало бы.
Потом его рука легла на мое плечо. Я считал по пульсу. Двадцать пять ударов, еще двадцать пять… Две минуты, три, четыре…
У меня начал болеть еще и затылок, но я старался сидеть неподвижно.
Удивительно выглядел процесс восприятия ощущения, так растянутый во времени.
Рука Андрея легла мне на плечо. Но он еще не успел ощутить этого: на лице его было то же выражение, что и пять минут назад, хотя рука уже держала меня.
Я считал секунды. Вот нервные окончания на пальцах ощутили мою кожу. Вот сигнал пошел по нервному стволу в мозг. Вот где-то в соответствующем центре полученная информация наложилась на ту, которую уже дал зрительный нерв. Вот приказание передано нервам, управляющим мускулами лица.
И наконец он улыбнулся! Только чуть заметно начали приподниматься уголки рта. Но достаточно, чтобы выражение лица уже переменилось.
Черт возьми! Я не сразу понял, что присутствую при замечательном опыте. При опыте, доказывающем материальность мысли.
Затем вдруг его взгляд погас. Я даже не успел уловить, когда это случилось. Но слово «погас» очень точно передает то, что произошло. Он все еще смотрел на меня, но глаза стали другими. В них что-то исчезло. Они сделались тусклыми.
И голова начала поворачиваться в сторону. Как будто он обиделся на меня.
Только минуты через четыре я понял, что он просто хочет убедиться, видит ли меня Валя.
Но удивительно было, как погас взгляд. Сразу, как только он начал думать о Вале и на мгновение, соответственно, перестал думать обо мне, взгляд, все еще направленный на меня, переменился. Сделался безразличным. То же самое глазное яблоко, тот же голубовато-серый зрачок с синими радиальными черточками, но глаза стали другими, совсем не похожими на прежние.
Что там могло произойти, когда исчезла мысль? Ведь не изменился же химический состав глазного яблока.
Может быть, мне стоило посидеть еще немного, чтобы Валя могла подойти и тоже убедиться в том, что я существую.
Но у меня сильно затекла больная нога.
В кабинете Андрея я пробыл еще около двух часов. Ни о каком непосредственном общении не могло быть, конечно, и речи.
За эти два часа Андрей окончательно повернулся к Вале, поднял руку, подзывая ее, и повернулся к тому месту, где меня уже не было. А Валя сделала несколько шагов от двери к столу. И все.
Для них мои два часа были двенадцатью секундами.
На ватмане я приписал для Андрея еще одно слово: «Пиши». И ушел.
Мне опять хотелось спать – вообще утомляемость наступала скорее, чем при нормальных условиях. На мгновение у меня мелькнула мысль улечься здесь же. Если бы я проспал часов пять, Валя с Андреем могли бы меня видеть в течение одной своей минуты.
Но потом мне почему-то стало страшно ложиться здесь, в кабинете, на диване. Ужасно глупо, но вдруг мне показалось, что эти две почти неживые фигуры, воспользовавшись моим сном, свяжут меня и что, связанный, я даже не смогу им ничего написать.
Другими словами, стали шалить нервы…
А между тем я начал замечать, что скорость моей жизни постепенно увеличивается.
Увеличение скорости
Впервые я заметил это по тому, как медленно падал нож, когда я у себя в столовой отпустил его над столом. Предметы и раньше падали очень лениво, но на этот раз нож опускался на стол еще медленнее.
Затем стало труднее с водой. Прежде мне достаточно было десяти минут, чтобы набрать стакан на кухне под краном, теперь стакан наливался минут за двенадцать-четырнадцать.
Сначала я, впрочем, не обратил на это особенного внимания.
Выспавшись и
